логин пароль (?) регистрация


СТИХИ
О ВОЙНЕ
1941-1945
Все конкурсы
поэзии России
Змейка
Хокку
ИЩЕМ РЕДАКТОРА
блоги/авторы/ ленты блогов/
А Б В Г Д Е Ё Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
Новые записи БЛОГОВ
Умер Влад Пеньков
Умер Влад Пеньков
Повесть, написанная на карантине
Все поэтические сайты – по образцу и подобию…
Помогите Оле Шишковой
А судьи кто?
Vlll Международный литературный Тютчевский конкурс *Мыслящий тростник - 2020*
Ушёл из жизни Игорь Чурдалёв...
Уровень языка на сайте рифма.ру
Пародия n°8
Пародия n°7
Пародия n°6
Пародия n°4 и n°5
Пародия n°2
Пародия n°3
Вчера умер Андрей Федосеев...
НЕПРОШЕНЫЙ КРИТИК
Из архивов Радио Африка
С Пасхой (наступающей не по дням, а по часам)
ПОЗДРАВЛЯЮ Ольгу Шишкову!!!
X литературная премия имени Марины Цветаевой.
Сплин
Пародия n°1
Vlll Международный поэтический конкурс *45-й калибр*
Юнна Мориц — Письмо с фронта
Фашизм, нацизм и русские эрудиты
Знания, образование и эрудиция
IV Международный литературный конкурс им. Гавриила Каменева *Хижицы*.
Умер Леонид Лейбович
Три вопроса

Новые отзывы БЛОГОВ:
Антонов Геннадий 00:19
Ломкин Роман 10:34
Стрелец Вик 16:47
Зорингер Генрих 00:23
Зорингер Генрих 00:22
Дадашев Борис 20:33
Дадашев Борис 20:32
Процкая Наталия 00:54
Процкая Наталия 21:47
Ахадов Эльдар 05:35


Шелковый Сергей
Вспоминаю тебя, вспоминаю... 13.12.2009 17:27


Через день, 15 декабря, исполняется 15 лет со дня смерти Бориса Чичибабина.
Хочу ещё раз вспомнить об этом большом и светоносном русском поэте.
Мне дороги годы, дни и часы доброго общения с ним.
Подписывая титулы своих книг или страницы журнальных публикаций, он называл меня другом и единомышленником.
Надеюсь, что в этих щедрых словах была немалая доля его подлинного чувства.
О своём же собственном чувстве могу сказать только одно - остаюсь и до нынешнего дня его любящим и верным другом. Другом и человека по имени Борис Алексеевич Чичибабин, и той редкой поэтической сущности, которую вложил в него Господь и которую он, несмотря на все житейские препятствия и тяготы, сумел выразить ярко, полнозвучно и подлинно.
Помещаю на этой странице несколько своих стихотворений разного времени, обращёных к нему.

Публикую также свой очерк о Борисе Алексеевиче, написанный вскоре после его ухода из жизни.

"Вспоминаю тебя, вспоминаю..."



* * *


Б.Ч.


Окна - в насечках морозных царапин,
время моё, не стыкуясь с весной,
стынет. А только поэт Чичибабин
светлые очи склонил надо мной.
Вот он, как лето, хмельной и весёлый,
вот он, как дерево тощ и сутул.
Воздух гортани волною у мола
гонит густой, пересоленный гул.
Входит, элладолюбивей, чем Гнедич,
пильщик мороженных сталинских дров,
редкая птица, Борис Алексеич,
вещий певун обнищалых дворов.
В тусклые дни, где хана или амба
в двери ломились к любому, кто смел

думать, трубил он табачные ямбы,
горько и гулко о совести пел.
В правде и выжили детские очи
и узловатого ясеня стать
в зимах, где дыма фабричного клочья
принято небом в стихе называть.
Оклик всевластья глумлив и похабен,
больно - по пальцам доскою дверной.
Но из-под крыльев-бровей Чичибабин
взором летучим искрит надо мной.
Молча летит - повторенья не надо,
Божье своё он строкой рассказал,
скудного времени щедрое чадо...
Щурятся окна вечернего града -
будки-жилища, хоромы-вокзал.


1990





* * *


Б.Ч.


Затем и в родимой тюряге его мордовали,
а после тиранили лямкой батрацкою, нищей,
чтоб нас накормил он, что прочие могут едва ли,
хлебами стихов, неподдельной духовною пищей.
Железный турник у забора, занозы сарая,
кормушка на тополе - крохи евангельской птахи.
А там, чуть поодаль, собор, шишаки воздымая,
впускает к иконе убийцу со лбом россомахи.

Вот эта страна, обращённая задницей к свету:
в ней молятся жарко, а тащат друг друга к откосу...
И может быть, мне утешенья доподлинней нету,
чем лагерный дым подрукавной его папиросы.
Он не был святым, но лишь русским живым человеком -
с печалью в лице и с упрямою певчею кровью.
Его предисловие - речь, равносильная рекам,
и длится, и полнится, вслед ему, свет послесловья...


1998





* * *


Б.Ч.


Вспоминаю тебя, вспоминаю
первородный пшеничный твой лоб.
До отказа гранчак наливаю
на скрещенье кладбищенских троп.
Два завета, Матвея и Марка,
разделяет сорочье перо.
Синим пламенем брызгает чарка,
продирая теплынью нутро.
Катит солнце, как прежде, с востока
по дуге великанского дня.
Без упрёка, без звука, без срока
ты, всё тот же, глядишь на меня.
В две щеки, обжигая щетиной,
целовал, словно рифму даря.

Почивал на челе паладина
спело-яблочный свет сентября.
Ты и есть - тот полынный, небесный
рокот, лепет, родной и ничей,
человече, помеченный бездной -
чёрной дыркой меж синих очей.
Князь ромашки, репья и бурьяна,
привечая у стремени гридь,
целованьем, ни поздно, ни рано,
нагадал мне - н а в з л ё т говорить!
Ты и есть - там, у зимнего края,
рать холщовая, пешая знать.
Плеском листьев тебя поминаю:
Божье лето - для птиц благодать...


2005


Шелковый Сергей
13.12.2009 17:42
РАСПАХНУТОЕ ПРОСТРАНСТВО. ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ БОРИСА ЧИЧИБАБИНА



Через десятилетия вынужденного затворничества Бориса Чичибабина его книги наконец пришли к читателю. Вслушива¬ясь сегодня в вещий звук колокольной вести поэта, вспоминаю неблизкие уже дни — середину шестидесятых годов. Редкая по тем нещедрым временам вещь — полированный сундучище маг¬ни¬тофона «Днепр» излучает мавзолейный холод и величие. Враща¬ются с натугой громоздкие бобины из мутно-желтой пласт¬мас¬¬сы. Голос, низкий, хрипловатый, неповторимо мужественный, поет, вплетая в почти речитативную мелодию слова:

Меняю хлеб на горькую затяжку.
Родимый дым приснился и запах.
И жить легко, и пропадать не тяжко
С курящейся цигаркою в зубах...

Так впервые узнаю Чичибабина. Это его стихи, его слова, созвучные морозному кандальному звону, это его трудный друг по фамилии Пугачев, «бездомный художник, бражник и плуж¬ник по имени Леха», не поет — творит исповедь своим грудным голосищем.
Тридцать лет со времен тех песен миновало. Но и без малой тени лукавства скажу, и сегодня те ранние чичибабинские ямбы слышу. И ныне они крутой стужей до нутра пробирают, саднят душу шершавой правдой про лагерное чахоточное окаян¬ство, про «горсть табаку, газетную полоску», а больше про то, как «заскучает воля обо мне...».
Уже в этой давней строчке прозвучало ключевое слово поэта, засветилось первейшей духовной ценности понятие, окликнутое почти юношеским голосом 50 лет тому назад (стихи 46-го года).
Это понятие — «воля-свобода» нечасто называется впрямую в стихах Чичибабина, но неизменно определяет зерно, серд¬цевину его поэзии, характера, судьбы. Конечно, путь каждого большого поэта есть постоянное осознание и утверждение своей личностной творческой суверенности. Но поэзия Бориса Чичибабина, думаю, является одним из наиболее проникновенных, выстраданных доказательств этой максимы.
После мрачного двадцатилетия запрета на печатное слово Чичибабина его стихи с 1987 года стали щедро появляться на страницах журналов. Но лишь с выходом в свет книги стихов «Колокол», стало возможным ощутить истинный масштаб мировоззренческого поиска и обретения поэта, порадоваться утверждению в отечественной поэзии своеобразного голоса, наделенного и даром, и судьбой.
«Истина есть духовное завоевание. Истина познается в свободе и через свободу», — сказано едва ли не самым страстным из философов, Николаем Бердяевым. Именно этой интонацией мятежного духовного поиска, генетической жаждой распахнутого пространства исполнено протяжное, степное и ветровое, звучание стихов Чичибабина.
Таков и характер поэта с «кротостью и мощью», во все времена утверждавший врожденное право на человеческую самоценность, на несогбенное достоинство. Притворяться и приспосабливаться Чичибабин никогда не хотел, не мог, не умел. Оттого все шрамы и ссадины, все известные этапы его биографии эпохи «уверенного поступательного развития»: личная сталинская пятилетка в лагерях с 46-го по 51-й год, стужа вятского лесоповала и — по возвращении в Харьков — волчий билет, мета зловещего времени для того, кто «не волк по крови своей»... Редакционная аннотация одной из ранних книжек Чичибабина плутовской скороговоркой бормочет: «Работал на лесоповале в Кировской области». Лагерное клеймо, крест на прежней учебе в университете, муторная лямка бухгалтера трамвайно-троллейбусной конторы в трущобном углу Харькова — близ рынка, именуемого не иначе как Благбаз... Эпоха обрубленных, кургузых, брякающих затворами слов Вятлаг, Благбаз...

Как страшно в субботу ходить на работу,
в прилежные игры согбенно играться
и знать, на собраньях смиряя зевоту,
что в тягость душа нам и радостно рабство.

Краткий просвет, мелькнувшая пора оттепели, когда вышли первые сборники, не принесшие, впрочем, радости автору, ибо важнейшие для него стихи в книги войти не могли. Новый поворот социального климата к долгой стуже. Отлучение бдительным официозом от писательского Союза, от изданий, от читателя. Точнее было бы говорить о самоотлучении от печатной лжи, от общепринятого холопства....
Дни нещадного внутреннего кризиса диктовали почти отчаянные строки: «Мне книгу зла листать невмоготу, а книга блага вся перелисталась. О матерь Смерть, сними с меня усталость, покрой рядном худую наготу». Но в двадцатилетнем мороке безвременья Борис Чичибабин не просто выжил — утвердил и прояснил свой дух.

Все мрачно так, хоть в землю лечь нам,
над бездной путь.
Но ты не временным, а вечным
живи и будь... —

говорит поэт, и в последних строках звучит та ведущая мысль, которая и позволила ему остаться самим собой вопреки всем ударам судьбы. «Любимая, ты спасла мои корни» — вот еще то огромное и неоценимое чувство, — чувство единения с любимым человеком, женой, соратницей, первым читателем, — которое давало силы для слова, для молитвы, для веры.
Шелковый Сергей
13.12.2009 17:45

И был еще в те давние шестидесятые годы чердак поэта. Тесная, почти не приспособленная для жизни комната под самой крышей ветхой царь-гороховой трехэтажки. Окно, выходящее прямо на кровлю соседней, пониже, развалюхи. Вкопанный в землю двора умывальник под ржавой трубой, изогнувшей железно-лебединую шею. Жилище в самом центре старой запущенной части города, на углу двух улиц, чудом сохранивших полнозвучные подлинные имена: Рымарская и Бурсацкий спуск. Три с половиной века назад как раз здесь, на холме, была срублена тесовая харьковская фортеция. Эта улица бурсы «или, верней, эта яма» — замощенный ныне шрам старого крепостного рва. На Рымарской же в былые времена мастерили рымари-лымари, люди шорного ремесла, окликающие и коннолюбивой работой, и фонетикой имени, словно старшего брата, рыцаря-лыцаря. Ауканье, перекличка украинских, южнорусских, иноземных слов среди шатких камней, покосившихся латаных строений... Запах пыли, скудных дворишек, но и дух былого, сиплое дыхание времени, искры и клочки прохудившейся ткани: то стенной барельеф с кентавром без копыта, то радужный осколок майоликовой плитки... А то и просто неожиданно зоркий зеленый глаз старухи в полутьме земляного двора с единственным деревом. Взор, стреляющий каким-то квантом живучей памяти...
Борис Алексеевич не очень охотно рассказывал о «комнате опального поэта», о гнездовье недоб¬рой поры, хоть и не раз подходили мы вместе к запущенному земляному двору и вглядывались — каждый со своим раздумьем — в закопченные молчаливые стены. И все же старые камни, устоявшие в хаосе разрушений «до основанья, а затем...», куски глины, обоженные историей, — это камни из кладки его двужильных будней. Будней, отстоявших духовное Бытие поэта, «тесный путь» праведника.
В своем вершинном труде «Оправдание добра» Владимир Соловьев вопреки известной рациональной формуле Декарта убежденно произносит: «Стыжусь, следовательно, существую». Предельно трудная, но неиссякающая отечественная традиция. Традиция бессонной взыскующей совести. Эта интонация страстного принятия вины — неизбывной, неделимой, личностно-мировой — насквозь электризует стихи Бориса Чичибабина:

Я почуял беду и проснулся от горя и смуты,
и заплакал о тех, перед кем в неизвестном долгу, —
я не знаю, как быть, и, как годы, проходят минуты.
Ах, родные, родные, ну чем я вам всем помогу?

Хоть бы чуда занять у певучих и влюбчивых клавиш;
но не помнит уроков дурная моя голова.
А слова, — мы ж не дети, словами беды не убавишь.
Больше тысячи лет как не Бог нам диктует слова.

Наверное, человек и поэт, способный выдержать внутри себя подобное болевое напряжение, имеет право и на выкрик отчаяния, и на темно-грозовые аввакумовские инвективы:

И Бога пережил — без веры и без таин,
без кроны и корней — предавший дар и род,
по имени — Иван, по кличке Ванька-Каин,
великий — и святой — и праведный народ.

Я рад бы принять все и жить в ладу со всеми,
да с ложью круговой душе не по пути.
О, кто там у руля, остановите время,
остановите мир и дайте мне сойти.

Сказано с гневом и горечью, со взрывной открытостью, ибо сказано по праву кровного родства — ближнему своему, брату, себе самому... Тяжкая, обличительная нота, звучащая в немалой части стихов Бориса Чичибабина, никогда не отстранена от контекста личной ответственности, от собственной вины за общечеловеческий грех: «Какое счастье к отчему крыльцу нести в себе вину, а не обиду».
Шелковый Сергей
13.12.2009 17:47
Высокое напряжение духовности поэзии Чичибабина, однако, не уводит речь в заоблачный соблазн. Стихи всякий раз мудро оставляют «земле — земное». Подобно тому, как колесо в движении всегда уходит половиной обода ввысь, опираясь на дорогу лишь единственной точкой, даже самые «взлетные» из стихов Чичибабина не теряют земной точки опоры.
Двуединая, небесно-земная принадлежность — принципиальное качество, контрапункт чичибабинского мировосприятия. В его стихах — доля народной песни и былины, тягучий напев старой казацкой думы. Почвенность, первородство лексического ряда и звукописи стиха — от «блаженной прохлады» трав, «от источника Сковороды». Протяжная заговорная нота любимых многостопных строф поэта — от той наследной песни, что поется вечер за вечером, век за веком...
Между тем, наряду с чистыми фольклорными тонами, «Колокол» доносит и голос книжника, истового, преданного и вдохновенного читателя русской поэзии. Проникновенные, глубоко личные обращения Бориса Чичибабина к святыне «словесности российской», к ее учительству и братству — одна из главных нравственных опор поэта. Он, кто в одиночестве безвременья вымолвил с безнадежностью: «Я плачу о душе, и стыдно мне и голо», вгладаваясь в дорогие лики, произносит о своей душе уже с надеждой:

О ей бы так, на огненном морозе,
пронзить собой все зоны и слои...
Сестра моя Марина, брат мой Осип,
спасибо вам, сожженные мои!

В поэзии Бориса Чичибабина всегда есть острый, внимательный взгляд на природу вещей. Как сдержана и точна, к примеру, графика строк о Чуфут-Кале!

Покой и тайна в каменных молельнях
в дворах пустых.
Звенит кукушка, пахнет можжевельник,
быть хочет стих.

Стилистика поэта почти аскетически избегает нарочитых эффектов. И прослеживается эта сдержанность вплоть до орфографии — до малых букв, начинающих строки.
И еще о том, важном, что заслуживает отдельного серьезного разговора: философская наполненность поэзии Чичибабина прямо сопряжена с его обостренным откликом на боль и надежду текущего дня. Это гражданское неравнодушие всегда было душевной потребностью поэта. Нынешний день — начало долгожданного и еще неимоверно трудного освобождения человеческой личности, общества в целом. Раннее утро освобождения от химер деспотии, от времени собачьих сердец и росомашьих лап ГУЛАГа. Долгие десятилетия поруганные, расколотые колокола по всей земле русской взывали безъязыким набатом о приходе этого дня. О нем взывали немо миллионы безымянных могил. Об этом искуплении поднимали свой голос ссылаемые и казнимые праведники: Варлам Шаламов, Александр Солженицын, Андрей Сахаров, Василь Стус... О том же — о беде и покаянии, о возрождении отечества — звучит и самородное слово — молитва и зов — большого русского поэта Бориса Чичибабина.
Годы, названные лукавым словом «перестройка», но открывшие, несомненно, многие клапаны, стали, наконец, временем заслуженного признания творчества Бориса Чичибабина. Центральные журналы наперебой публикуют те самые стихи поэта, которые он почти и не надеялся увидеть в печати. Одна за другой в Москве и Киеве выходят три полновесные книги его стихотворений. Книга стихов «Колокол», изданная автором за свой счет, удостаивается Государственной премии СССР за 1990-й год. И это, наверняка, единственный случай в истории режима, когда автор книги, напечатанной не казенным коштом, был удостоен лауреатства. В своем роде единственным было и вручение Госпремии поэту Чичибабину в Кремле в январе 1991-го года. Вот небольшая историческая зарисовка из первых рук (я, по приглашению Бориса Алексеевича, был на церемонии награждения).
Купольный, тогда еще Свердловский, зал Кремля с тончайшим узором бело-голубой лепнины. Как и положено, округлы словесные околосмысловые переливы в речи министра культуры Николая Губенко. Как обычно, умеренно интересны ме¬тафорические пассажи в выступлении Андрея Вознесенского. Мудро-молчаливо поблескивают в первом ряду линзы-очки известного филолога, тоже нынешнего лауреата С. Аверинцева.
Нет, не слышно главных слов дня, слов правды этого раскаленного прибалтийской трагедией января. Год-то, конечно, не 37-й, а 91-й — не совсем уж молчаливый. Ну, а все же не только глыбится в президиуме и ядовито зеленеет нездоровой желтизной голова Тихона Хренникова, но и на левом крыле группы приглашенных, на самом острие левого крыла (скромность плюс соображения безопасности) увесисто восседает некто. Это имеет честь присутствовать в сопровождении троицы статных и востроглазых гебистов главный нынешний партийный идеолог — начинающий горбачевский секретарь Дзасохов. Сижу в полуторах метрах, через проход между рядами, от идеолога. На большом пальце холеной секретарской десницы виден бледно-голубой след аккуратно подвытравленной наколки «Саша»...
Но вот говорит с трибуны, обращаясь к залу, единственный сегодня лауреат-литератор, поэт Борис Чичибабин. И знакомый глуховатый голос произносит слова, созвучные тревожным мыслям многих, сидящих в зале. Но едва ли кто-то еще смог бы произнести эти слова вслух, так откровенно и взволнованно. Ибо редок дар — говорить «с последней прямотой», редко настоящее человеческое мужество. Всего несколько дней назад в Вильнюсе у телецентра под танками агонизирующего режима погибли люди — литовцы, хотевшие лишь одного — быть хозяевами в своей собственной стране. И об этом звучат слова Бориса Чичибабина, о том, что горько и стыдно ему сегодня получать премию из рук государства, убивающего своих граждан. Секретарское идеально выбритое лицо, в полуторах метрах слева, становится еще каменнее, еще отстраненнее... Но все смотрят в лицо другого человека, поэта Бориса Чичибабина, и именно оно представляется сейчас символом так трудно рождаемого лучшего времени...
Шелковый Сергей
13.12.2009 17:51
Почти всю жизнь, за исключением времен армейской и зэковской отлучек, Борис Алексеевич жил на Украине — в маленьких городах Кременчуге и Чугуеве, в большом, «четвертом городе» необъятного царства-государства, — в Харькове. Его талант счастливо вобрал в себя и богатейшую традицию русской философской, социальной поэзии, и природный песенный дар, мягкий лиризм уроженца Украины. Он, нашедший на украинской земле свою судьбу, всегда почитал родину с истинно сыновьим чувством. «Я воспитывался на украинских колыбельных песнях, практически всю жизнь прожил среди своих братьев. Я никогда не уеду в Москву, я не сторонник империи. Верю в иное: в союз братьев по крови и любви», — говорил Б.Чичибабин в одном из интервью последних лет. А еще раньше, в те самые годы остракизма и гонения, написаны поэтом, идущие из самой глуби души, удивительно светлые и иск¬ренние, воистину песенные строки:

С Украиной в крови я живу на земле Украины
И, хоть русским зовусь, потому что по-русски пишу,
На лугах доброты, что ее тополями хранимы,
Место есть моему шалашу.

Творчество Бориса Чичибабина — подлинное явление духа, и ему, уверен, суждена большая жизнь. Это особые слова, это поэзия, отмеченная редкою личностной силой. И в то же время — это исповедь сына своего трудного, изломанного времени, исповедь человека небезмятежного, борющегося, но всегда каждой клеткой своего естества обращенного к бесценной гармонии жизни.
В декабре 1994 года Бориса Алексеевича Чичибабина не стало. Умер прекрасный русский поэт. Ушел из жизни лирик мощного, неповторимого дара, наделенный талантом любви, сочувствия, сопереживания.
Он не был благостным и сладким, не был легким в пов¬седневном общении. Но когда он говорил в стихах «а кто помолится со мной, — те брат мне и сестра», эти строки не оставались только метафорой или только гербовым девизом, но отражали его суть, главную тональность его характера. Он безоглядно по-детски тянулся к лучшему, идеальному в людях — найденному ли в давних хрониках, в чужих ли хороших книгах, или же названному по имени в собственных своих стихах. И он так же щедро, с открытой радостью устремлялся навстречу тому реальному, земному человеку, в котором, как ему казалось, он это лучшее, вневременное, рассмотрел или угадал.
Он никогда не был послушным и покорным, готовым за чечевичную похлебку изменить главному для своей души, своего духа. Не жил крохами внешнего блага, хотя и был страстным и азартным жизнелюбом. Всегда стремился говорить в своих стихах о неразгаданном, непреходящем, главном в человеческом естестве и нередко называл свою поэзию обращением к Богу.
Если бы нужно было назвать его одним единственным словом, я бы выбрал даже не явное определение Поэт, но более точное и сильное — Духоборец. Не только потому, что его обращение к стихам, его попытки материализации духовности совершались между двумя истовыми молитвами — утренней и вечерней, но более потому, что очень многие его поступки вне литературы — и житейские, и общественные — носили на себе печать его упрямого, своенравного, первородного Духоборства. В средние века он непременно стал бы основателем какой-то возвышенной и нетерпимой ереси.
Я любил Бориса Алексеевича. Любил в нем большущего, самобытного поэта, которым щедрая стихия русской речи одарила всех нас еще раз в этом многотрудном веке как напоминанием о надежде, молитве, покаянии, о возможности чуда. Иначе — наверное, и легче, и труднее одновременно — любил в нем живого, сотканного из противоречий земного человека, то щетинистого, то детски распахнутого, устремленного навстречу с чуть царапающимся поцелуем вослед словам: «Люблю тех, кто меня любит!»
Еще зимой предпоследней, 93—94-го года, при встречах он не раз повторял: «Дожить бы до весны...» Неподдельная печаль, звучавшая в этих словах, не оставляла меня в покое. Стихи, написанные тогда, я успел прочесть Борису Алексеевичу в один из памятных летних вечеров его последнего года. Помню, что спросил его тогда перед чтением: «Не обидитесь на то, что в стихах назвал Вас «старче»?» — «Да нет, ничего. Хорошее слово...»

Доживем до весны, мой певучий возлюбленный старче!
Долетим до травы вопреки шелудивой зиме,
Вопреки срамоте этой жизни, изрядно собачьей,
Доживем. И, даст Бог, обнаружимся в ясном уме.

Я вгляделся в упор в свой пропитый, прокуренный город, —
И в цигарке его вспыхнул дымного смысла намек:
Он и духу — плевок, он и брюху холопьему — голод.
Счет грехам он забыл, и ничто не идет ему впрок...

Я вгляделся в лицо моей жертволюбивой Отчизны,
О, как стыдно сегодня смотреть нам друг другу в глаза!
А на шраме холма, на разломе кладбищенской тризны
Некий отсвет дрожал, без которого выжить нельзя...

Подорожник — прохлада дождя на горячечной ране —
Да по небу прочерченный птицей рифмованный след.
Нас не предал лишь свет безымянный — на сломе, на грани.
А опоры иной не найти нам еще триста лет.

Дотужим до весны — там щедрее, там больше дыханья
В голубом и в зеленом, чем здесь в тараканьей тоске.
Домолчим, чтоб услышать, как арию чистописанья
Прогорланит скворец о хмельном первозданном листке!

Шелковый Сергей
13.12.2009 17:52
Книжка со стихами вышла в свет уже в январе — в месяце, когда 9-го числа, в послерождественский по православному календарю день, Борису Алексеевичу могло бы исполниться 72 года. К этим первым посмертным именинам не прошло еще и 40 дней со дня его кончины...
Хоронили мы Бориса Алексеевича в студеный декабрь¬ский ярко-снежный день, в один из тех дней, о которых он писал:

Какая в мире тишина!
Какой на свете свет!

Хоронили на 2-м Харьковском кладбище, расположенном на улице Пушкина, неподалеку от Иоанно-Усекновенского храма... Было очень много людей и в особняке Союза писателей, и у могилы. Из Москвы приехали поэты Евгений Рейн, Владимир Леонович, Александр Радковский, философ Григорий Померанц, несколько молодых литераторов. Было много прощальных слов и на трескучем морозе кладбища, и в горячем, бесстыдно расслабляющем, алкогольном и съестном паре поминок. Городская казна впервые расщедрилась на Чичибабина, арендовав для последней тризны заведение «Горка» в начале Пушкинской улицы, почти напротив площади Поэзии.
В первый день после похорон, ни с кем не сговариваясь, я снова пришел на кладбище, чтобы тихо в одиночестве поклониться Чичибабину. День, как и вчерашний, стоял солнечный и морозный, и все вокруг было усыпано чистейшим снегом. Две крупные птицы, сорока и сойка, неохотно отлетели от поминальных яств, оставленных у могилы, и уселись на заснеженных ветках неподалеку. «О как кладбищенские птицы на диво ярки и сильны!...» Они были хлопотливо-жизнерадостны, нарядны и вовсю искрились радугой пера на декабрьском морозном солнце. Но не парила ли где-то рядом, средь сини и тишины, совсем иная — невидимая, молчаливая и задумчивая птица?
Я думал тогда и думаю сейчас о том, что постоянно чувствую присутствие, даже более того — притяжение и зов, чичибабинской души. Иногда она видится мне большою птицей — чуть сумрачной, нахохленной и сгорбленной где-то на ветке у греховной земли, и мощной, исполненной гармонической силы в небесном полете. За те его последние шесть с лишним лет, когда мы встречались постоянно, часто, между нами было сказано немало слов. Но, пожалуй, почти каждая встреча оставляла ощущение недосказанности. Думаю, мне просто хотелось побольше быть радом... Ведь дело было не в поспешных словах — за всеми житейскими речами всегда присутствовало большее: существуют его книги... Теперь он, Борис Чичибабин, и есть его главные слова, книги его человечьих и Божьих стихов. Перечитываю эти страницы снова и снова. Теперь можно беседовать бесконечно долго. Просветление преодолевает боль. Удивительно, как ничуть, ни в единой интонации, не бледнеет этот неповторимый живой голос.

Сергей Шелковый
Владыкин Андрей
13.12.2009 20:59
Сергей, спасибо Вам за Бориса Чичибабина - одного из любимейших моих поэтов.
Позвольте и мне внести свою малую лепту:

ПАМЯТИ БОРИСА ЧИЧИБАБИНА

Ты своё уже отОхал
и отлиховАл своё.
Что за гадкая эпоха,
кисло-сладкое житьё!

Каждый совести подсуден,
и её не умолить.
Что же мы творим-то, люди!
Как же нас, таких, любить? –

Нас, поддавшихся облыжно
нагло-ражей матроснЕ. –
(Если б измождённо выжить!) –
Здоровенько, матерь-Смерть. –

И отчаяньем слезятся
воспалённые лучи.
Я кричу из послезавтра:
хоть разочек промолчи! –

Только умолчать нетрудно
не умел и не хотел
ты, дышавший всею грудью
в самой затхлой духоте.

В спорах-орах-разговорах –
бдит чубатая беда:
время красных помидоров
не приспеет никогда…


ЕЩЁ ПАМЯТИ БОРИСА ЧИЧИБАБИНА

Сними с меня усталость, матерь Смерть.
Борис Чичибабин

Был обидами вскормлен:
за ударом удар. –
Нестроенья и скорби –
лучший Господа дар! –
И, толпою оболган,
смерти не торопи:
ничего, уж недолго –
покрепись, потерпи –
перемыкай невзгоду,
оглядись свысока:
чай, оно не на годы.

Чай, оно – на века!
Стрелец Вик
14.12.2009 03:11
Великолепная повествование о великолепном поэте.
Шелковый Сергей
14.12.2009 11:25
Спасибо большое, дорогие коллеги, Андрей, Саша, Вик!

Искренне рад нашей новой встрече.

Всего Вам самого доброго.
Ленчик Лев
15.12.2009 05:28
СПАСИБО, Сергей! Я тоже благоговею перед поэтом Чичибабиным. Поэтом и человеком! Я встретил здесь 3-х поэтов-харьковчан, которые были с ним очень дружны. Тоже много рассказывали о нем. Редкое слияние совести, боли и мужества!!! Поклон Вам!
Шелковый Сергей
15.12.2009 14:43
Искренне признателен,
уважаемые Лев и Александр, за Ваше неравнодушие и верность памяти настоящего поэта, которым был и остаётся Борис Чичибабин.

Всех Вам благ, друзья!
Климовицкий Семен
17.12.2009 15:59
Замечательно написано,выстрадано , Сережа !

А мы тут красные помидоры кушаем без него.

И ведь кушаем...
Шелковый Сергей
17.12.2009 16:08
Большое спасибо, дорогой Семён.

Радостно, что и Вы Бориса Алексеевича помните.

Большой привет австралийскому лету!

С уважением, С.Ш.
Колганов Леонид
22.12.2009 11:24
Бесподобные воспоминания,дорогой Серёженька.Они достойны Великого Чичибабина.С Борисом Алексеевичем меня зимой 1987-го года познакомили две Великие Лидии :Либединская и Чуковская.Это было в библиотеке им.Некрасова,где проходил его авторский вечер.Потом мы все вместе поехали в Лаврушинский и всю ночь читали стихи .А в последний раз я видел его в октябре 1991-го года на Первом съезде Российских писателей.Мы тогда вместе собирали подписи под съездовским письмом Ельцину с просьбой вернуть Российское гражданство Юрию Кублановскому.А вот пересечься на Святой Земле в
1993-ем году,когда он с женой гостил у Верника не удалось.Ещё раз - низкий поклон тебе,дорогой Серёжа!!!!!
Шелковый Сергей
22.12.2009 17:18
Спасибо, дорогой Леня!

Рад твоему прочтению и интересному, оживляющему историю, отклику.

Крепко жму твою дружескую руку, С.Ш.
Богатова Наталья
23.12.2009 08:22
Сергей, спасибо за пронзительный образ Чичибабина-птицы, "чуть сумрачной, нахохленной и сгорбленной где-то на ветке у греховной земли, и мощной, исполненной гармонической силы в небесном полете" - ярко, неожиданно, точно. Так теперь для меня Борис Алексеевич и будет жить. В мире, где "истина, добро и красота" и сойка с сорокой на заснеженных ветках. Прекрасно.
Шелковый Сергей
23.12.2009 16:34
Благодарю, дорогая Наташа!

Очень рад нашей новой встрече.

Всего Вам самого хорошего в наступающем Новом году!
Шелковый Сергей
28.12.2009 12:12
Огромное спасибо, дорогая Лена за Ваше мудрое и дружественное прочтение.
Примите мои поздравления с Рождеством и Новым годом и пожелания доброго здоровья и творческой энергии.

С глубоким уважением, С.Ш.

{предыдущее автора] [следующее автора}
{предыдущее по хронологии] [следующее по хронологии}

Написать модератору
Партнеры:
РИФМА КЛУБ

Rambler's Top100

Идея и подержка (c) Бочаров Дмитрий Викторович 2003-2019
php+sql dAb
пишите нам -
пишите_в_теме_rifma-help